Эссе: паника из-за ИИ, это «когнитивный меркантилизм»

Автор эссе опирается на книгу Джойс Эпплби «The Relentless Revolution: A History of Capitalism» (2010) и утверждает: паника вокруг ИИ, это форма «когнитивного меркантилизма». Он напоминает, что рыночный капитализм многие (и сам автор в том числе) считают первым планетарным интеллектом, и из этого выводит близкое сходство двух эпох.

По пересказу автора, центральный тезис Эпплби такой: капитализм не был неизбежным проявлением вечного человеческого инстинкта торговать и копить. Это исторически случайное культурное изобретение, которому помогли улучшения в сельском хозяйстве, расширение торговли и новые представления о труде, богатстве и человеческой природе. Капитализм возник, когда люди начали понимать, что богатство можно создавать, а не только захватывать, а обычные люди могут быть источником спроса и инициативы, а не просто рабочей силой, которой командуют.

Меркантилистское мировоззрение, предшествовавшее капитализму, держалось, как пишет автор, примерно на четырёх связанных убеждениях. Первое: богатство конечно и дефицитно (земля, её продукция, драгоценные металлы), выигрыш одной страны, проигрыш другой. Второе: простым людям нельзя доверять свободу, ими должны принудительно управлять элиты, якобы ради их же блага. Третье: экономическая мысль была направлена на предложение и контроль над ним, а спрос бедных почти не замечали; обычные люди были лишь факторами производства, а свободными потребителями были только элиты. Четвёртое: незачем воображать, что большинство занято чем-то кроме земледелия, если примерно 80% населения заняты малоэффективным натуральным хозяйством, это «естественный порядок», а вывод их с полей дал бы лишь миллионы бесполезных ртов.

Затем автор заменяет «богатство» на «интеллект». Первое: интеллект считается фиксированным ресурсом, воплощённым в человеческих мозгах и в созданных ими продуктах знания (теперь и в ИИ); цель стратегии государств и компаний, привлекать лучшие умы, контролировать их результаты, копить интеллектуальную собственность и поддерживать выгодный баланс «торговли знаниями». Второе: предполагаемо глупым людям нельзя доверять думать самостоятельно, ими должны управлять когнитивные элиты; демократизация интеллекта опасна, потому что массы им злоупотребят. Третье: в центре внимания, предложение интеллекта, сохранение его дефицита и высоких цен, а спрос со стороны «менее умных» почти не учитывается. Четвёртое: если 80% человечества заняты малоценным умственным трудом, то автоматизация их работы грозит породить миллиарды «бесполезных умов».

Именно последнее допущение автор считает самым интересным. Аграрная революция показала, что занятость большинства в земледелии не необходима: доля населения, нужная для производства еды, упала от подавляющего большинства до крошечного меньшинства в развитых экономиках, и результатом стал не мир бесполезных ртов, а мир, где гораздо больше людей занимаются другим и при этом едят гораздо больше. Сам автор признаётся, что не умеет выращивать еду, но это экономически почти не важно: важно, что он может её потреблять. Аналогичная возможность с ИИ, пишет он: большинству людей больше не придётся быть значимыми производителями интеллекта, чтобы стать его значимыми потребителями.

Дальше автор разбирает, как Эпплби описывает «революцию желаний» в Британии до паровых машин и фабрик: простые британцы пристрастились к табаку, чаю, сахару и цветным индийским хлопковым тканям и готовы были работать больше ради них. Число рабочих дней в году выросло, как пишет автор, примерно с 250 до 300 (это иногда называют «трудолюбивой революцией»), причём заметная часть роста была добровольной. Рост производительности давал дополнительный доход, тот поддерживал спрос, а спрос стимулировал дальнейший рост производительности. Всё это, отмечает автор, произошло примерно за век до того, как организованное рабочее движение и социализм стали крупными политическими силами. По его прочтению Эпплби, современная трудовая политика отчасти выросла из относительной депривации в обществе расширяющихся возможностей: люди требуют не только свободы от принуждения, но и справедливой доли растущего излишка. К «когнитивной трудолюбивой революции» он применяет ту же логику: интеллект дорог в производстве, и вся интеллектуальная экономика (образование, экспертиза, наука, консалтинг, разработка ПО) построена вокруг его нормирования; ИИ подрывает это допущение. Главный вопрос теперь, по его словам, не сколько интеллекта люди могут произвести, а сколько могут найти ему применений, и у этого спроса нет очевидного верхнего предела. Изобилие интеллекта, как он считает, меняет то, чего люди вообще могут хотеть, и может вызвать новую волну добровольных когнитивных усилий. Текст источника обрывается на полуслове, поэтому окончание эссе здесь не пересказано.

Ключевые факты

Автор эссе утверждает, что паника из-за ИИ, форма «когнитивного меркантилизма», и опирается на книгу Джойс Эпплби «The Relentless Revolution: A History of Capitalism» (2010).
Меркантилизм, по пересказу автора, держался на четырёх убеждениях: богатство конечно, простым людям нельзя доверять, главное, предложение, а не спрос, и большинству людей нечем заняться кроме земледелия; автор переносит их на интеллект.
Ключевая аналогия: как люди освободились от земледелия, оставшись потребителями еды, так при ИИ большинству не придётся быть значимыми производителями интеллекта, чтобы стать его значимыми потребителями.
Исторический пример из Эпплби: в Британии до промышленной революции число рабочих дней в году выросло примерно с 250 до 300, и заметная часть роста была добровольной ради желанных товаров.
Автор допускает, что изобилие интеллекта может вызвать новую волну добровольных когнитивных усилий, а у спроса на интеллект нет очевидного верхнего предела.

Почему это важно

Эссе предлагает рамку для разговора об ИИ, отличную от привычной истории о том, что автоматизация заменяет рабочие места. Автор противопоставляет ей модель «революции желаний»: когда производство дешевеет, растёт и спрос, а люди находят новые занятия. Это не прогноз и не результат измерений, а историческая аналогия, но она показывает, на каких допущениях строится нынешний страх: что интеллект конечен, а большинство людей не способно его создавать.

Кому это важно

Тем, кто следит за спорами о влиянии ИИ на труд, образование и экономику знаний, и тем, кому интересен взгляд на технологию через историю экономики. Эссе опирается на работу Эпплби и полезно как точка зрения, а не как источник данных об ИИ.

Как это применить

Практических инструкций в видимой части текста нет. Можно использовать рамку автора как вопрос при чтении аргументов об ИИ: кто в них считает интеллект конечным ресурсом, кому не доверяют «думать самостоятельно» и учитывается ли спрос на интеллект, а не только его предложение.

Можно ли доверять

Это авторское эссе-мнение, а не исследование. В видимом тексте нет эмпирических данных об использовании ИИ, занятости или рынке труда: цифры 80% и «от 250 до 300» дней, исторические или условные, а не измерения. Исторические утверждения подаются в пересказе автора книги Эпплби, и проверить их по самой книге в тексте нельзя. Названа ли в источнике конкретная компания или событие, вызвавшие «панику вокруг ИИ», нет, речь идёт об общем настроении. Кроме того, текст источника обрезан на полуслове, поэтому концовка и итоговые выводы эссе не видны.

Риски и подводные камни

Аналогия не доказательство: из того, что механизация земледелия не привела к миру «бесполезных ртов», не следует, что с интеллектом произойдёт то же самое. Сам автор формулирует это как возможность, а изобилие интеллекта лишь «может» вызвать новую волну добровольного труда. «Когнитивный меркантилист», авторская характеристика позиции оппонентов, а не их собственные слова; в эссе она заострена. Наконец, текст обрывается, так что оговорки и возражения, возможно, есть в продолжении.

«Аналогичная возможность с ИИ состоит в том, что большинству людей больше не придётся быть значимыми производителями интеллекта, чтобы стать его значимыми потребителями.»

— из эссе «Cognitive Mercantilism»